Домой ко мне идти недолго, каких-нибудь 7-8 минут неспешным шагом. Не успел я как следует задуматься, как увидел свою "усадьбу". Домик мой представлял собой скорее летнюю кухню с низеньким крыльцом, на котором стояло старое соломенное кресло с зелёной вылинявшей подушкой. Я редко сидел в этом кресле, потому что оно принадлежало Фёдору. Федя - это мой пёс, будучи дворняжкой, он отличался среди своих сородичей необыкновенной смекалкой, когда вопрос касался еды. Низенького роста, по колено, чёрной масти с белым пятном на лбу, которое переходило на левый глаз. Каждый раз, когда я подходил до дома, Федя подскакивал и с задорным лаем летел мне на встречу. И каждый раз я его шутливо ругал за то, что он бежал через клумбу по моим чернобровцам. Он скакал вокруг меня, ластился и ждал моей улыбки, моего приветствия. Самая добрая душа в мире, с детским интересом подходивший ко всему вокруг происходящему, по взрослому относился к таким понятиям, как дружба, даже не понимая, как можно иначе. После недолгого почёсывания за ухом, получал очередную порцию нагоняя - понуривал голову и рыл лапкой ямку.
По приходу домой, я зашёл на кухню в поисках съестного, у меня было пол кастрюльки супа и с десяток вареников. Времени было не много, но вполне достаточно для того, чтобы перекусить и сходить на соседнюю улицу, узнать в чём дело, может колхозницы уже в курсе. Я разжёг плиту и включил радио. Оно мне досталось случайно, мальчишки на моей улице как-то повадились хулиганить, мне это надоело и я провёл с ними воспитательную беседу, сказав, что им нужно заниматься чем-то полезным, существенным. Сказав это, я вручил им довольно потрёпанную книжку по радио, у которой не было переплёта. Не скажу, что всем это помогло, но многие занялись делом, они меня отблагодарили - спаяли радио и подарили мне. Довольно давно это было, лет шесть назад, я уже привык к этой коробке с садового ящика. Помню, мальчики подарили радио, но каждые выходные приходили ко мне слушать передачи, песни и пить малиновый чай. Сейчас эти мальчики уже солдаты, богатыри, женихи, но каждый раз при встрече на улице жмут мне руку с пожеланиями доброго здоровья. Одного из них, Стёпку Голошейкина, я видел во втором грузовике.
усевшись на ступеньку крыльца, после обеда, я принялся крутить папироску под песни Утёсова, но на душе было неспокойно. Всё взволнованное лицо Стёпы не давало мне покоя. Было уже одинадцать часов, нужно было идти готовить известь и смесь для деревьев, потому что вечером идти на Стрелецкое озеро. Симфония вечернего клёва завораживала да и сеточку проверить заодно, хотелось накоптить лящика и побаловать Аркадия Дмитриевича карпом с дымком. Стоя над ведром и помешивая смесь, я услышал, что песню перервали, это насторожило, кто-то начал кашлять и говорить про кого-то, кто что-то сделал вероломно, я добавил громкости и услышал лишь одно слово "Война". В голове сразу родилась куча мыслей: кто? когда? зачем? опять англичане? они никак не могли успокоиться после революции. Я, не помня себя, вернулся к ведру и продолжил помешивать, как тут я понял, куда уезжал Стёпа. Мне стало не по себе. Я бросил все и побежал на соседнюю улицу, по пути вытирая руки об штаны, там жила Матрёна Степановна, мать Стёпки, она частенько благодарила меня, что помог воспитать сорванца, который рос без отца. Прибежав к ней я её не застал, её мать сидела на лавке у дома и плела корзинку, я спросил у неё, где Матрёна, она, как я и думал, на пашне в колхозе, время посевов. Как на зло, на улице никого не было, малыши играли у дороги, старики неспешно делали рутинную работу по хозяйству. Я побежал обратно, нужно было зайти к Аркадию Дмитриевичу, может он знает, у него был телефон. Я прибежал к нему, но его дома не оказалось, возможно, он ушёл в деревню, такое нередко случалось, он единственный доктор, за что люди не скупились на благодарности. Я побежал к себе, Федя опять встречал меня лаем, но, Федя, прости, не до тебя... Я полез на чердак, под низкой крышей в сене был спрятан ящик, в котором сохранился скромный пожиток отца: кожаные сапоги с большой халявой на меху, трёхлинейка, трофейный портсигар и охотничий кинжал с ручкой из оленьего рога. Я, недолго мешкая, снял ящик с чердака и принялся рассматривать винтовку, нужно было почистить, смазать, за столько лет могло что-то прийти в негодность. У меня было немного машинного масла, я быстренько разобрал на крыльце винтовку и принялся смазывать. Это я умел ещё с раннего детства, отец брал меня с собой на охоту, когда в наших лесах ещё водились олени. Собрав и несколько раз выстрелив без патрона в горизонт, я принялся шарить дальше по ящику, в металлической заржавелой коробке лежали патроны, немного, горсти четыре, я перебрал и их, попутно протирая от ржавой пыли, перекос мне не нужен. Взяв кинжал, на меня нахлынула ностальгия, я вспомнил, как отец перерезал горло молодой козочки на охоте этим ножом, как он варил похлёбку, его истории про белых. Я скучал. Пару патронов, всё же, я решил зарядить, чтобы вечером на озере попробовать винтовку в деле. Сейчас нужно было опять сходить к Аркадию Дмитриевичу.
Одев гимнастёрку и пристегнув кинжал к поясу, я направился к нему. По пути меня обогнал казак, лейтенант на коне, он поскакал в ту же сторону, что и я. Я нисколько не удивился, когда увидел привязанную лошадь к крыльцу Аркадия Дмитриевича. Постучав в дверь, я принялся ждать. За дверью слышно спешные пошаркивания старых тапочек хозяина. Открыв дверь, Аркадий Дмитриевич взволновано глянул на меня и сказал:
- Не сейчас, голубчик, приходите позже, не могу.
Я увидел в доме казака, безмолвно согласившись направился в свою сторону. По приходу домой, решил надолго поход в лес не откладывать и пойти сейчас. Вскинув на плечо винтовку, я прихватил лукошко, заодно и сеточку проверю, что 2 раза ходить.
